Надежда Солодовникова " Легенды и были Фанских гор"

 

"Легенды и были Фанских гор"

 

 

Заклинательница змей.

      Я учительница русского языка и литературы. Профессия не престижная, но жила я тогда в Таджикистане, где к учителю отношение было почтительное, да и три причины, по которым я стала учителем: июнь, июль, август наполнены были работой в горах.
Будучи инструктором по горному туризму я водила по Фанским горам группы из Москвы, Питера, зарубежья. Тогда в горы ходили физики и лирики. Многому я у них научилась, и чтобы не ударить в грязь лицом, старалась узнать о тех местах как можно больше.
Однажды это спасло меня. Представьте озеро на высоте 2200м, площадью 7 кв.км и глубиной 70м, окруженное великолепными вершинами-пятитысячниками, каждая из которых легенда. Одни названия чего стоят: пик Красных зорь, Седло Македонского, Большая Ганза, Сахарная голова, пик Александра Блока. Это Искандеркуль – высокогорная турбаза, от которой начинались все маршруты.

Копия iskanderИскандеркуль


А Искандер – это Александр (куль-озеро) Македонский. Это он прошел здесь шелковым путем и здесь в со-еднем ущелье нашел свою Роксану.
Цвет у озера непрозрачно-бирюзовый, потому что в воде растворено множество редких минералов, а на противоположном от турбазы берегу расположен поселок Канчоч. Там шахты, где добывают серу и ртуть.
Производство опасное, поэтому и работают там бывшие зэки – угроза для туристов, а больше для туристок, нешуточная. Работали они в закрытом режиме, а в конце месяца – зарплата и отгул. Был у них катер, на котором они в такие дни бороздили просторы Искандеркуля в поисках приключений. И, конечно, искали себе девочек для развлечения. Некоторые соглашались добровольно, а кого-то и похищали на ночь.
А у нас, инструкторов, тоже был свой катер и мы по вечерам плавали на нем, делясь впечатлениями, новыми песнями и планами на будущее. Когда все ложились спать, мы потихоньку собирались в каюте, звучала гитара, пели песню Визбора «Я сердце оставил в Фанских горах, теперь бессердечный хожу по равнинам».
Однажды туристы немного задержали меня, и я взлетела на катер в последнюю минуту. Катер отчалил, и тут я увидела, что стою на палубе пиратского суденышка, «пираты» теснятся вокруг меня, разглядывают с определенным интересом и постепенно теснят к каюте. Я начинаю радостно щебетать, как мне повезло и я смогу наконец полюбоваться Кырк-Шайтаном (Сорок чертей) в лунную ночь. Они. Конечно, спрашивают, кто такой этот шайтан. И я рассказываю, как рано по утрам раздается утробный рев внутри этой вершины, ревет он и тогда, когда кто-то приближается к ней, тем более если хочет взобраться. Говорят, внутри, в пустотах этой горы хранятся какие-то сокровища, то ли золото, то ли книги старинные. Мы плывем к тому берегу и я показываю вершину, она блестит в лунном свете каким-то оловянным блеском, как и глаза «пиратов», я понимаю, какого рода информация нужна им, чтобы отвлечься от моей персоны, и велю плыть к пещере мумие. Они знают о ней, но я сообщаю, сколько стоит очищенное мумие на рынке и какие излечивает болезни. Я знаю об этом потому, что мы приносили образцы для знаменитой клиники Мансурова и института гастроэнтерологии, где затем проводили клинические исследования и явили миру чудеса исцеления.
Потом я соображаю, что мне надо приплыть поближе к своим, и отменяю намерение плыть в залив Любви и рассказывать там легенды о феях любви, дабы не провоцировать моих незваных слушателей на грешные помыслы. Я показываю на вершину Хазор-меч (Тысяча мечей) и рассказываю о пещере, где уже восемьсот лет сидит святой Ходжа-Исхок, которому нужно молиться об отпущении грехов.

Копия ИскандеркульИскандеркуль


Но как же мне приблизиться к турбазе? Я показываю на ровную линию прежнего уровня озера, метров на двадцать выше нынешнего, и рассказываю, как Македонский, чтобы сломить сопротивление непокорных ягнобцев, велел разрушить часть горы, воды озера хлынули вниз, прогнав непокорных, и теперь там водопад высотой сорок девять метров, и многие пробовали к нему приблизиться снизу, чтобы пошарить в трещинах за стеной водопада в поисках драгоценных камней, и тела их находили ниже по течению, иногда с добычей, а там, за турбазой Змеиное озеро и вершина Большая Ганза, но эта перспектива их не привлекает, они снова теснят меня к каюте, и тут, по ассоциации со Змеиным озером, у меня возникает блестящая идея.
Я готова сообщить им о нашем тайном заработке, правда, очень опасном. Глаза у всех опять загорелись, а я нагоняю страха и интереса, полушепотом рассказывая о гюрзах. Это самые ядовитые змеи, они маленькие, юркие, о нападении, в отличие от кобры, не предупреждают, прыжок у них стремительный, укус смертельный, но любой змеелов знает, как поймать ее специальной рогаткой, прижав к земле ее смертоносную голову. Опасно, но за каждую в аптеке дают тысячу рублей. Это в те времена, когда максимальная зарплата у нас университете была сто двадцать руб-лей. Такой змеиный заповедник находится прямо рядом с турбазой. Он огорожен сеткой, но есть проход. Но лучше не знать, где он, - уж очень опасно! Естественно, все захотели проход увидеть. Мы причалили к берегу и осторожно в полной темно-те пошли вдоль ограды серпентария. Когда достигли границы турбазы, я показала им предполагаемый проход, поблагодарила за чудесную прогулку и, вежливо попрощавшись, на глазах у изумленной публики отправилась к домику спасателей. «Шехерезада, блин!» - прошипели мне вслед.

Копия гисарский хребет


Гиссарский хребет


Фрау капут.
В Таджикистане на стыке Гиссарского, Зеравшанского и Туркестанского хребтов есть удивительная горная страна – Фанские горы. Каждый хребет принес ей свой неповторимый дар – озера: Алаудинские, Куликалонские, Маргузорские, столь же отличающиеся друг от друга, как и племена, некогда жившие здесь.
Если пойти от Искандеркуля по реке Сарытаг с ее тополиными рощами и цветочными полянами к сверкающим в небесам вершинам, можно подняться на перевал Казнок (4200м).
Ты стоишь в самом сердце Фан. Справа вершины Змея, Гратулета, Замок, Бодхона. Слева – самые высокие здесь Чимтарга и Энергия. Внизу, в ледниковом цирке озера Мутные, суровые, окруженные обломками скал и ледников.
Просочившись сквозь три песчаные гряды, по которым идет наш нелегкий спуск, они превращаются в озеро Пиала, идеально круглой формы, с хрустальной водой, «как зеркало для родников, как пиала для облаков».
 Еще один каменный завал – и ты на поляне, окруженной огромными обломками скал и первыми деревьями: начинается зона леса. Отсюда открывается вид на загадочные Алаудинские озера. Большой Алаудин выглядит как свернутая в кольцо радуга с четкой границей цвета, но вода в нем абсолютно прозрачная, ил на дне синевато-серый, а по сторонам озера разных цветов: лазурное Чапдара, Зеленое, Коричневое, утопающие в зарослях берез, тоже необычных – есть березы с двадцатью стволами и более.
 Вот на этой самой поляне ночевали мы с группой перед тем, как подняться на Казнок. Порядки на маршруте были строгие: покидая стоянку, необходимо было при-вести ее в первозданный вид, закопать мусор, залить костер, даже траву причесать. Группа ушла вперед, а я осталась на посмотреть, все ли убрано. Вдруг из-за скал выскочили фрицы в касках, с автоматами наперевес. Они окружили меня и разом закричали по-немецки: «Фрау капут!». Я в ужасе застыла посреди поляны, перебирая в уме возможные варианты объяснения происходящего, пока не догадалась спросить: «Do you speak English?» «Yes! Yes!» - радостно завопили «фрицы» и на добротном английском поведали, что они альпинисты из Германии, поднимались на Энергию, но вынуждены были прекратить подъем, потому что девушка из их группы сломала ногу (фрау капут!) и теперь они хотят узнать, где ближайшие спасатели или хотя бы пастухи, чтобы нанять лошадь. Пелена страха спала, и я увидела, что это вовсе не фрицы, а просто встревоженные ребята в альпинистских касках, и вовсе не автоматы, а ледорубы у них «наперевес»…
Я объяснила, куда идти, немцы умчались вниз, а я пошла догонять группу, с удовольствием размышляя о том, как полезно знать английский язык.


Залив любви.
В озеро Искандеркуль впадают четыре реки, и только одна Искандердарья вытекает из него, падая с высоты сорок девять метров шумным водопадом, над которым ровно в двенадцать часов дня вспыхивают двенадцать радуг. Каждая река имеет свой перевал, свой залив и свою легенду.
Река Хазор-меч берет свое начало с перевала высотой четыре тысячи двести метров, за которым находится мусульманская святыня – пещера и источник нетленного Хаджи Исхока, некогда одним движением руки останавливавшего завоевателей. Отношения у нас с местными жителями уважительные, поэтому через этот перевал плановые маршруты не ходят. Поэтому и берега вокруг залива любви сохранились в первозданном виде: здесь и уютный песчаный мыс, поросший облепихой и жимолостью, где Он некогда ждал свою возлюбленную, и отвесная скала напротив, с которой Она бросилась, чтобы встретиться с ним. Не знала Она, что на дне озера ледник и бурное течение уносит все вниз. И до сих пор ее длинные светлые волосы вьются крутым водопадом, тем самым, над которым радугой вспыхивает его любовь.
Со стороны турбазы можно подойти к тому месту, где отвесная скала заканчивается мысом, на котором лежит огромный камень. Мы называем его Камнем обозрения, потому что с него открывается великолепный вид на озеро и его окрестности. Любители острых ощущений приходят на этот камень в полночь, потому что по легенде именно в это время поднимается со дна любимый конь Македонского Буцефал, утонувший здесь, и, обходя по берегу озеро, зовет своего хозяина тревожным ржанием. А еще слышится голосок мальчика, брошенного другом и утонувшего: «Ваня! Ваня!». И всегда находятся шутники, талантливо имитирующие эти звуки.
В это время лунная дорожка простирается прямо от камня до противоположного берега, где сверкает идеально круглой шапкой гора Дождемерная, а между ней и соседней горой, в Седле Македонского вспыхивают две пронзительно зеленые звездочки – Кошачьи глаза, что в хвосте созвездия Скорпион. Говорят, что признание в любви, данное в это время, обладает особой силой. Немало групп туристов приводила я на этот камень полюбоваться панорамой Искандеркуля и проникнуться романтической атмосферой места.
Но однажды я пришла сюда вдвоем с парнем. Он привозил иногда на турбазу группы «матрасников». Так мы называли маршрут номер двенадцать. Они жили на озере двенадцать дней, питались в столовой, жили в стационарных палатках и ходили налегке в радиальные маршруты вокруг озера. В то время как другие маршруты протяженностью двадцать один день, начинаясь на Искандеркуле, обходили все Фанские горы с их высокими перевалами и удивительной красоты озерами. Инструктор двенадцатого маршрута Дима был типичным донжуаном с гитарой, высоким и синеглазым. В искусстве обольщения равных ему не было. Несколько раз пробовал он свои коготки на моей персоне. Но такие парни не в моем вкусе, и я всегда ему отказывала. Это его распалило, и он стал говорить уже о настоящей любви и готовности к любым испытаниям.
- Что, и на Камень любви рискнешь прогуляться? – предложила я.
- О, да! Может, тогда ты мне поверишь?
Вот и решила я его проучить. Пришли мы на камень, пережили все положенные восторги. А потом я предложила поплавать по лунной дорожке. Сама я частенько это делала, поскольку была тогда закаленной и отчаянной девчонкой. У меня даже кличка была Анка-пулеметчица. Он предпочел подождать меня на камушке, на что я и рассчитывала. Поплавала по лунной дорожке, свернула в тень и по-над бережком потихоньку убежала на турбазу в домик спасателей. «Скоро, - говорю ребятам, - прибежит сюда Димка, станет рассказывать, что уплыла я по лунной дорожке да и пропала, он меня поискал, не нашел и боится, как бы не утонула. Вы его постращайте маленько: дескать, дело гиблое, вы, конечно, поищите, но если в водопад унесло… И посоветуйте никому не рассказывать, что он со мной был, а то по милициям затаскают».
Так они и сделали, когда прибежал испуганный Дима. Он вздохнул понимающе и сказал: «Ладно, пошел я спать. Вы тоже никому не говорите, что я ее последний видел». Тут я выхожу из радиорубки. «Эх ты, - говорю, - обещал жизнь за меня от-дать, а сам милиции испугался…»

Копия Куликалонские озера

Куликалонские озера


Снежный человек.
Куликалонские озера – самые теплые в Фанских горах. Попасть туда можно либо снизу, через Самарканд и Пенджикент, либо с Алаудинских озер через перевал Алаудин, высокий (3200м), но хорошо утоптанный.
Однажды мне пришлось пройти другим путем. Попала ко мне группа туристов из куйбышевского авиационного института. Схоженная и слаженная, побывавшая на Кавказе и Альпах, на Алтае и на Карпатах. Стандартный маршрут по Фанам показался им слишком легким, вот и предложили они пойти на Куликалоны через самый высокий и сложный в этой гряде перевал Адамташ. Поднялись мы на него легко, а вот спуститься без специального снаряжения оказалось невозможно.
Решили мы траверсом перейти на соседний перевал с подозрительным названием Шагун-ага. Перешли. Идем по перевалу в поисках тропы спуска и замечаем, что тропинка становится все уже, откосы все круче, сланцевые плиты срываются из-под ног все легче. В итоге группа сидит на перевале верхом на тропинке и хором поет песню Высоцкого «Спасите наши души!» Я скомандовала сидеть, не двигаясь, и осторожно отправилась искать спуск. Дошла до узкой расщелины, в ней обнаружила каменную полочку, ведущую вдоль отвесной стены вниз, стала спускаться, и вдруг свет померк в моих глазах, я зашаталась от мощного удара по голове, но удержалась и кое-как спустилась на край ледничка. Села. Головокружение прошло, и я увидела сквозь соломенную сеточку свою группу, живописно сидящую верхом на перевале. Это шляпа сомбреро от удара плотно наделась мне на лицо. Она смягчила удар сланцевой плитки, упавшей мне на голову из-под ног любопытной туристки, решившей вопреки приказу посмотреть, где я. Ледорубом я показала направление спуска, необходимость веревочной страховки и стала наблюдать за исполнением.
Вдруг – шорох за моей спиной, тревожный шепот и жуткий вопль: «Йети!» - так пастухи называли снежного человека, который, говорят, в этих местах иногда появлялся настолько явственно, что даже в музее Института геологии висел гипсовый слепок его следов. Я оглянулась, увидела пастушонка, который показывал пальцем куда-то в мою сторону, покрутилась и, ничего особенного не увидев, продолжила наблюдение за спуском. Вот они уже подбегают ко мне. Останавливаются удивленные и испуганные. Я говорю, что пастухам снежный человек где-то здесь померещился, но место хорошо просматривается, а йети не песчинка все-таки. Тут командир наш рассмеялся, разрезал ножом сомбреро, иначе шляпа не снималась с моей головы, и говорит: «Представь, что они увидели: существо без головы, на плечах соломенные крылья, на ногах железные когти (трикони, ботинки с крючьями), на спине горб (рюкзак) пишет в воздухе сверкающим помелом (ледорубом размахивает). Вот тебе и йети».
Впоследствии мне неоднократно рассказывали о том, что видели здесь снежного человека. Мы остались ночевать в верхнем цирке Куликалон на озерах Дюшахи. В них отражались и Адамташ, и Мирали, и сама Мария, а чуть ниже посреди безымянного озера возвышался камень, весь покрытый поминальными табличками с именами тех, кто погиб, покоряя Марию. На одной из них написано:
Любовь мы завещаем женам,
Воспоминания родным,
А по нехоженым тропинкам
Ходить завещано другим.

Признание.
Выше всех в Фанских горах расположено озеро Большое Алло.

Копия Большое Алло

К нему ведет перевал Двойной. Высокий, труднодоступный, ведущий к вершинам Сахарная голова, Москва и пик Александра Блока. Спуск с него по крутому, даже летом нетающему леднику. Горе тому, кто вздумает спускаться с него на «пятой точке», ибо путь ведет в ущелье Зиндон, что переводится с таджикского «тюрьма». Да не простая тюрьма, а яма, куда еду и питье спускали узнику на веревке. Вот и каньон Зиндон – узкое ущелье, зажатое высокими отвесными скалами. Может быть, об этом пел Визбор: «Путь к леднику, что стенами из камня зажат». А в конце пути открывается фантастический вид на озеро. Не очень большое, но очень глубокое и холодное. Словно огромный каменный корабль вплывает в него скала, и снег на ее вершине похож на белый парус. По каменным полочкам осторожно перебираемся на другой берег.
На стоянке занимаемся обычными делами: дрова, костер, обед, отдых. Но куда бы я ни по-шла, всюду за мной следовал, явно пытаясь поговорить наедине, самый красивый мужчина группы. Не только красивый, но и всячески интересный: инженер из Мытищ, играет на гитаре, знаком с Визбором.
Это был мой дебют в роли инструктора. А накануне, когда я шла еще стажером, мой настав-ник говорил: «Самое опасное в походе – влюбиться в какого-нибудь туриста или просто вы-делить кого-то своим вниманием. Пострадает дисциплина, нарушится товарищество, а на сложном маршруте это беда». Я купила себе кепочку с большим темно-прозрачным козырьком, сквозь который я разглядывала всех, не выдавая своих пристрастий. Говорила мало, больше слушала (а послушать было что), держала дистанцию. Только вечером у костра пела песни, смеялась до слез, читала стихи, рассказывала легенды, делилась восторгом от увиденного днем. Но всячески избегала любых проявлений внимания. А этот, как назло, преследовал меня: «Мне нужно тебе кое-что сказать», «Нам надо поговорить».
- Так и говори при всех.
- При всех не могу, тема больно деликатная.
- Тогда поговорим после похода.
- Что ты, я не доживу.
Однажды он застал меня в палатке одну, я разбиралась в аптечке.
- Ну, наконец-то, только ты можешь спасти меня. У тебя все для этого есть.
Я замерла, не в силах больше отказываться от удовольствия услышать признание. И услышала:
- Мне очень неловко, стыдно даже, но я больше не выдержу. Ты видишь, я истаял весь, еле хожу и ночами не сплю, каждый час просыпаюсь. У меня диарея.
И выскочил из палатки. Я задумалась, лихорадочно перебирая в памяти все знакомые мне языки. Я ведь филолог, и признание в любви мне известно на десятке языков. Но такого слова не вспомнила.
Тут в палатку буквально ввалилась разгневанная дама, которая очень ему симпатизировала, и прошипела:
- Что он тебе сказал?
- Он сказал, что у него диарея.
- Бедняжка! И что ты ему посоветовала?
- Подождать конца похода.
- Дура! Диарея – это же понос!

 

Эффект от аффекта.
Все фанские маршруты начинались с озера Искандеркуль. Туда туристов обычно везли из Душанбе по живописному Варзобскому ущелью через высокий (3200м) перевал Анзоб и ущелье реки Ягноб, полное тайн и загадок: то минеральные источники, то подземный пожар, столетия бушующий в ягнобских скалах, то сама река, бурная и полноводная, вдруг исчезает на километры под каменным завалом, то скальные выветривания, похожие на застывшие города и замки… Словом, было что показать туристам за долгий день пути.
Но был и другой путь, пешеходный, по реке Каратаг. Сначала заброшенные сады, полные фруктов и ягод, потом пастбища, где по ночам хозяйничали дикие кабаны, потом узкий каньон с отвесными стенами, а за ним Лаби Джой – Соловьиный сад. Там река разливалась на несколько рукавов, а в заросли ивняка по ночам слетались соловьи на какой-то свой особенный конкурс. И надо было до темноты успеть пройти через каньон и поставить лагерь для ночевки, хотя какая там ночевка под соловьиные трели да гитарный перебор.
Однажды мне выпала честь вести этим маршрутом группу преподавателей и студентов какого-то воронежского вуза. Мы уже подходили к каньону, как вдруг путь нам преградил бурный, но узкий (1,5-2м) боковой поток. Я перепрыгнула через него, сняла рюкзак и стала помогать туристам. Все благополучно переправились, кроме Марата, кажется, он был деканом. Он все не решался прыгнуть, а потом стал кричать, что я не имею права так рисковать жизнью туристов, что следует подняться на склон и там переправиться и т.д.
Я объяснила, что если мы до темноты не пройдем каньон, то это будет еще большим риском. Он все не унимался. Тогда, разозлившись, я перепрыгнула обратно, подхватила его на руки и с ним благополучно приземлилась на другом берегу. Миновали каньон, провели чудесную соловьиную ночь и пошли дальше. Впереди было озеро Тимур-дара, скрытое в густых зарослях арчи, берез, ореха, глубокое, густо-синее, обрамленное снежными вершинами. Первозданное и нетронутое, оно было в стороне от основной тропы, а поворот к нему знали лишь посвященные. Дорога шла к другому озеру – Пайрон, маршрут так и назывался – «Пайронские озера».
По этому озеру в связи с его близостью к ледникам даже летом плавали небольшие айсберги, а на островках водились ядовитые змеи, фаланги и скорпионы, у него и цвет был какой-то стран-ный – белесоватый, и название переводится «Расческа пери». Ну а за ним высокий перевал Ан-гишт (4200м), спуск на озеро Искандеркуль и обратная дорога автобусом через Ягнобское ущелье в Душанбе. Там прощальный вечер с воспоминаниями и песнями:
Прощайте вы, прощайте
Писать не обещайте,
Но обещайте помнить
И не гасить костры…
До после восхождения,
До будущей горы.
Проводила я своих новых друзей, а наутро вызвали меня в Совет по туризму: поступила жалоба. Некий Марат жаловался на то, что я унизила его мужское достоинство. Члены Совета с нетерпе-нием ожидали подробностей. Когда я рассказала о переправе, председатель, мужичок невысо-кий, но крепенький, подскочил ко мне: «А ну, подними!» Я попробовала – и не смогла.
Подошел молоденький секретарь, но и с ним я не справилась. Довольные разоблачением, все ждали дальнейших объяснений, я молчала в растерянности, и тут раздался спасительный голос врача: «Состояние аффекта».

Мон шер ами.
На озеро Искандеркуль можно добраться не только из Душанбе, но и из Самаркан-да. Особенно популярен маршрут через Маргузорские озера. Сразу за так назы-ваемыми «Гиссарскими воротами», каньоном шириной четыре метра и высотой более километра начинаются эти озера, каскадом спускающиеся вниз с вершин Гиссарского хребта. Их еще называют «Семь красавиц». И недаром: каждая краса-вица хороша по-своему. Они напоминают радугу: чем ниже расположено озеро, тем меньше его размер и гуще цвет. Самое нижнее темно-фиолетовое Нежигон на-зывают еще Сиехидон (чернильница). Не из нее ли черпал краски для своих гени-альных стихов великий Рудаки, по легенде неоднократно сюда возвращавшийся?
Самое уютное и теплое из всех озеро Маргузор пестрит разнотравьем и обилием цветов. Вблизи на небольшом холмике находится глыба известняка, испещренная рисунками первобытного человека. А у озера Нофин сохранились остатки крепости, построенной в первые века нашей эры.
На пути к самому верхнему, большому и светлому озеру Хазорчашма (тысяча ис-точников) встречаются глубокие пещеры, где можно найти горный хрусталь, мала-хит или исландский шпат. Можно пойти дальше и через перевал Каменных идолов спуститься к форельным озерам, а через перевал Ахбашер к Искандеркулю или удобным и невысоким Тавасангом пройти к Куликалонским озерам, наслаждаясь всегда здесь хорошей погодой, любуясь снежными вершинами, отраженными в чудесных глазах Семи красавиц.
Однажды я шла этим маршрутом с группой туристов из Горького. Среди них был преподаватель французского языка Исай Львович. Уже немолодой, полноватый, обаятельный и веселый. Знатоков французского среди нас не было, а Исай читал нам стихи на французском, пел песни и иначе как «мон шер ами» к нам не обра-щался.
 Мы поднимались на Тавасанг, а навстречу нам спускались вприпрыжку несколько веселых парней в яркой одежде. Когда мы встретились, они залопотали на непо-нятном языке, понятными жестами показывая, что им здесь очень нравится и они хотели бы на память об этом иметь какие-нибудь значки. Тогда туристские значки были в цене, а «Фанские горы» особенно. Все стали дарить им значки, а я крикнула отставшему Исаю: «Французы!», так как некоторые слова их языка показались мне похожими на французские. Исай рванул вперед что было сил, ворвался в круг и за-верещал по-французски. Лица французов вытянулись, они дали понять, что ничего не понимают, а огорченный Исай сокрушенно сказал: «Слышал я, что советский французский, который мы преподаем в школе, далек от настоящего, но чтобы так!...»
Я внимательно посмотрела на французов – лицо одного из них показалось мне знакомым. Я вспомнила, кто это.
Дело в том, что маршруты по Фанским горам долгие, иногда свыше 20 дней. В таких случаях мы делали заброски, то есть прятали запас продуктов где-нибудь на пути. Это помогало нам облегчить рюкзаки. А некоторым негодяям помогало ходить вообще без груза, ибо они воровали продукты из наших забросок, как бы старательно мы их не прятали. Но если кто-нибудь из них попадался, их ждал суровый «суд чести».
Так вот в одном из «французов» я узнала такого шаромыжника. «Верните значки! – строго потребовала я. – Иначе вам не избежать суда чести!» «Французов» как ветром сдуло, я объяснила расстроенному Исаю в чем дело, но он огорчился еще больше: «Как же можно среди такой красоты, пропитанной духом туристского братства, поступать так гадко и мелочно?!» Я напомнила ему слова одной бардов-ской песни: «Есть у гор свои заветные ключи, но не каждый их, не каждый подбе-рет».
Исай, обиженно сопя, поплелся на перевал, а там нас встречал чабан. Со словами «Вас-то я и дожидаюсь!» он пригласил нас попить чайку и съесть «общий хлеб». Это такой особый хлеб, который выпекается под костром, завернутый в большие листья чукурака (ревеня) из муки собственноручного помола и козьего молока. Его надо съесть весь вместе с хорошими людьми, чтобы задобрить духов гор. Он разгреб кострище и вынул из-под него большую ароматную лепешку. Вкуснее и уместнее хлеба я не припомню.
Но Исай не унимался. Оценив общий хлеб по достоинству, он спросил: «А вот перед нами прошли другие туристы, почему ты их не пригласил?» И услышал в ответ: «Это плохие люди, таких Дух Горы не любит!»

любить по-русски.
Много лет я водила туристов по хребтам Памиро-Алая и все мечтала побывать на самом Памире. И такая возможность мне представилась. У нас в университете на факультете русского языка и литературы, где я работала, появилась группа памирцев, предполагалось готовить учителей русского языка для Памира. Учились они старательно и успешно, вот только их красивый певучий акцент устранить не удавалось. Так появилась тема моей научной работы и необходимость поехать на Памир для сбора материала. И я устроилась поваром в экспедицию сейсмологов. Иначе попасть туда не получалось – пограничная зона. У меня была возможность и записывать тексты, и беседовать с памирцами, и любоваться фантастической природой. Но это тема отдельного разговора, а пока о сейсмологах.
Это были великие знатоки Памира, более двадцати лет они изучали его геоморфологические тайны, и вот получили сообщение, что на каратегинскую сейсмостанцию приехал знаменитый американский сейсмолог, и немедленно туда отправились.
После сурового Памира Каратегин поразил своими уютными ореховыми лесами и фисташковыми рощами, барбарис и боярышник, дикая вишня (вагнич) и райские яблочки, золотоносные реки и медвежий заповедник…И небольшая, но хорошо оборудованная сейсмостанция с жилым домиком, где немедленно за чашкой чая разгорелся жаркий спор. Американец заявил, что в ближайшее время на Памире произойдет крупное землетрясение, а наши доказывали, что это невозможно. Аргументы весомостью в миллиарды лет и мощностью материка Гондваны перемежались с космическими снимками и материалами археологических раскопок. Я чувствовала себя прислужницей на пиру богов, а лаборанты, не выдержав дымовой завесы, отправились подышать чудесным каратегинским разнотравьем.
Вдруг глаза флегматичного американца расширились, забыв от изумления русские слова, он молча тыкал пальцем в экран сейсмографа. Проследив за его взглядом, все увидели, что прибор показывает землетрясение силой 9 баллов! Мы помчались на сейсмостанцию. А там на плите сейсмографа самозабвенно занимались любовью лаборант и лаборантка.
Первым опомнился американец:
- Любить по-русски это так, да?
Посыпались реплики:
- Прямо девятибалльные страсти!
- Да хамство это девятибалльное!
- Как вам не стыдно подглядывать!
- За теми, кто портит дорогостоящее оборудование, - строго подытожил начальник сейсмостанции.
Кстати, землетрясение произошло-таки через полгода. И я узнала об этом первая. Я сидела за сто-лом у себя дома в Душанбе на четвертом этаже и дописывала первую главу своего памирского опу-са. Вдруг с книжной полки, где стояли в ряд камни, которые я привозила из каждой поездки, упал с полки лазурит, подаренный мне в Лавчар-даре, где его добывают. А утром я услышала по радио, что там произошло сильное землетрясение.
ПОЛЯНА СМЕРТИ.
Учительская работа позволяла мне летом водить туристов по Фанским горам, осен-ние каникулы посвящены были сбору плодов и кореньев, зимой – горные лыжи, а весной чудесные прогулки по цветущим горным садам и разведка новых маршру-тов.
    Однажды мы отправились к целебным источникам неким таинственным мар-шрутом, ведущим к Ширкентскому завалу. Тропа шла по гребню, а перед самым перевалом возник застывший старинный город с дворцами и хижинами, улочками и площадями - по описанию это причудливые природные выветривания, но ниже по ущелью археологи добывают таинственные артефакты, а на перевале огромная базальтовая плита, растрескавшаяся удивительно ровными ромбами, окаймлён-ными чудесными цветами.
Мы так залюбовались этим вознесённым космодромом, что с перевала спускались уже в сумерках. Внизу оказалась огромная поляна, покрытая душистыми жёлтыми цветами. Это был знакомый мне адонис – этакие пушистые зелёные ёлочки, усы-панные крупными золотистыми венчиками, лекарственное растение сердечного спектра. Я даже рассказала, почему горицвет называют адонисом. Согласно легенде сын царя Кипра красавец Адонис был смертельно ранен на охоте вепрем. Богиня Афродита горько оплакивала смерть любимого, и по её повелению из капелек его крови вырос чудесный цветок. И в это время вместе с Афродитой ликует вся природа. Поставили палатки, перекусили, посидели у костра, споря об увиденном, попели о том, что «на нейтральной полосе цветы необычайной красоты…и подснежники растут у старшины на голове» и разбрелись по палаткам.
    Утром проснулась поздно, но ни подняться, ни глаз открыть не смогла – при-шлось нажать «точку смерти». Только тогда удалось доползти до воды, сунуть го-лову в ледяную купель и, окончательно проснувшись, попробовать разбудить ос-тальных. Пришлось действовать по той же схеме.
   С трудом собравшись, кое-как спустились к источнику. Вокруг него в молитвенном молчании сидели аксакалы в белых чалмах. Оставив группу отдыхать под арчой, я подошла к ним поздороваться. Старший строго спросил, откуда мы пришли и где ночевали. Когда я объяснила, все дружно вскрикнули: «Там ночевать нельзя! Это поляна смерти!»
Я поинтересовалась почему. Старший сказал, что там растут опасные цветы. Я воз-разила: «Там только адонис, он лечит сердце и успокаивает». Мне терпеливо объ-яснили, что утром выпадает роса, а с восходом солнца испарения с такой большой площади могут успокоить навсегда.
-Какая красивая смерть!- нервно пошутила я.
-Аллах даёт красоту для жизни, - изрёк старший.






Волшебная лампа Алаудина.

  Все группы озёр в Фанских горах хороши по-своему. Алаудинские озёра загадочны. Начнём с названия: Алаудин- Аламедин – Алладин…Может быть, Ала - это отголосок тайных сигналов, которые подают кишлаки друг другу: в нижнем некто становится на плоскую крышу верхней кибитки и кричит напевно:
        Алла – ри – ууу! А в ответ доносится: Ала – ла –ла – ии – тыт!
И так до верхнего селения. Отражаясь от скалистых стен узкого ущелья, звуки эти производят впечатление ритуального пения.
   И не нашлось ещё такого фотографа, которому удалось бы передать разноцветье большого Алаудина и нежные тона малых. Похоже, это сол-нечный свет, преломляясь в особо чистом воздухе ущелья, даёт такой эффект. И вершины вокруг озёр имеют своё звучное имя и своё непохожее лицо: Чапдара и Бодхона так же отличаются от Адамташа и Мирали, как заморские принцессы от местных царевичей. А река Чапдара размыла однажды одну из тайных пещер и по ней поплыли книги ещё времён Македонского. Её даже стали называть Об Китоб (об – вода, китоб – кни-га).
  Вот и встречи на алаудинских тропах имеют романтический оттенок.
Однажды спускались мы с группой с Алаудинского перевала. Уже на подходе к озеру наш юный богатырь Дима бросает свой тяжеленный рюкзак и плывёт к центру. Вода холодная, но Диме не привыкать – он морж. Вот он поворачивает к берегу, и мы видим, что в зубах у него пустая консервная банка. Как, дескать, посмели такую красоту поганить!
Из-под деревьев выходят свидетели его экологического подвига (в тот раз кроме наших там были французы и итальянцы), они хлопают в ладоши и кричат: «Браво, русский!»
  Тропа, ведущая к озёрам с перевала Казнок, заканчивается большой поляной, слегка нависающей над озером – этакая эстрада. На ней и раз-водим вечером большой костёр, вокруг которого постепенно собираются все туристы. Сначала поём всем известные «Лучше гор могут быть только горы» и «Как здорово, что все мы здесь сегодня собрались», а потом ка-ждая группа – свою коронку. У нас был свой Клуб бардовской песни, и мы поём свою шуточную: «Для чего человеку природой подарены ноги? Для того, чтоб на ноги вставать и бежать по дороге, по дороге, ведущей к каким-нибудь ближним горам. А там…»
 Мы из Таджикистана, и я чувствую себя хозяйкой: угощаю всех чаем с душистыми травами, рассказываю легенды, читаю Омара Хайяма. Но ис-тинный хозяин – местный чабан, он тоже читает Хайяма, но на таджикском языке, достаёт лепёшку и высыпает на неё восточные сладости: парварду, рахат-лукум, миндаль, набот – это такой кристаллический сахар, похожий на друзу горного хрусталя. У нас даже шутка такая практиковалась: мы незаметно выкладывали вдоль тропы куски набота, а нашедшим говорили: «Вот попробуйте, у нас даже камни в горах сладкие».
   Словом, встреча удалась на славу. И весь вечер сквозь костёр ласково глядел на меня очень красивый мужчина. Он поддерживал меня за плечи, когда я показывала любимое созвездие Дельфин, помогал выискивать в темноте сухие ветки для костра и так умело подкладывал их, что костёр горел ровной стеной. При высоком росте и мощной фигуре пальцы у него были длинные и тонкие, видимо, он играл не только на гитаре и пел так, что вспомнились слова нашей песенки:
     Для чего человеку природой подарены уши?
     Для того, чтоб почаще на звук головою вертеть,
     Для того, чтобы в горы идти наши песенки слушать,
     Даже если на ваших ушах потоптался медведь
 Разошлись далеко за полночь – завтра всем в путь: кому на Искандер-куль, кому на Куликалоны. Мне не хотелось лезть в палатку, и я устрои-лась под арчой. Долго ещё любовалась звёздным небом, и всё стояло перед глазами лицо незнакомца. Я перебирала в памяти все события этого вечера: прямо туридеал какой-то. Как тут не влюбиться!
А на рассвете ветви арчи раздвинулись и надо мной наклонился он сам:
За ним пламенел восход в снежных объятиях Чапдары, блестело озеро. А он говорил что-то на незнакомом языке. И я перевела для себя:»Я полю-бил тебя и всё, что ты мне здесь подарила. Прощай. Я не забуду этого никогда». Надеюсь, что в моих глазах он прочитал то же самое. Он поло-жил мне на спальник цветок эдельвейса и ушёл. Я поняла, что не следует мне, растрёпанной и неумытой, вылезать из спальника и бежать следом, чтобы не разрушить бытовыми подробностями очарование минуты. Вспомнились слова Сент-Экзюпери:
    Любить – это не значит смотреть друг на друга.
   Это значит смотреть в одном направлении.
Долго ещё глядела я в направлении их маршрута, предвкушая, как восхитит его вид с перевала, как залюбуется он пиком Марии, как порадуют его уют-ные Куликалонские озёра. А вечером мы вместе будем любоваться созвез-дием Дельфин.

Чёрный турист.
   В нашей бывшей стране было много чудесных горных маршрутов: Урал и Карпаты, Тянь-Шань и Кавказ, Памир и Фаны. Все по-своему интересны, и всюду каждый камень овеян местными легендами, но легенды о Чёрном альпинисте и Чёрном туристе у всех похожи.
   Чёрный турист – это некто, отставший от группы и одичавший в горах. Те-перь он потаённо бродит вдоль туристских троп, выжидая, когда кто-нибудь отстанет. Он хватает несчастного и, утащив в кусты, допытывается, не видел ли он тех гадов, которые его бросили. И, представьте себе, идти последним никому не хочется. А на стоянках, дождавшись, когда все уснут, он подкрадывается к палаткам и, сунув руку в заднее окно, шарит по лицам спящих всё в той же надежде найти «гадов». Почти всегда находится шутник, который изображает Чёрного туриста. Однажды я спала на улице, потому что у соседки по палатке разыгрался дискомфорт – это, оказывается, ночное газоиспускание, а я-то думала, что это непривычка спать на жёстком, когда соглашалась на такое соседство. В итоге я наблюдаю, как Дима крадётся к палатке, где спят девчонки, просовывает руку в окошко…Я приготовилась, услышав девичий визг, бежать успокаивать, но завопил Дима. Он прыгал возле палатки, тщетно пытаясь вырвать руку и поскуливал.
-Что, укусили? – поинтересовалась я.
-Хуже, поцеловали – буркнул Дима.
Бывают варианты и пострашнее. У нас на Кавказе есть даже наскальный портрет, про который рассказывают, что по узкой каменной полочке над глубоким ущельем, внизу которого ревёт зажатая скалами река, пробира-лась группа туристов. Впереди шли трое: девушка и два влюблённых в неё парня. И надо же такому случиться, что именно тот, который нравился ей больше, вдруг сорвался вниз, наступив на «живой» камень. Второго, обвязав верёвкой, спустили вниз. А тот, увидев соперника, едва державшегося за какой-то кустик, сообщил наверх, что никого не видит, видимо, упал в реку. Оттуда и вытащили его труп, спустя время. Парень с девушкой поже- нились, а через год она уговорила мужа съездить на то место, чтобы почтить память их общего друга. Там он признался ей во всём и под её ненавидящим взглядом шагнул вниз.
Чёрный альпинист.
    Легенда о Чёрном альпинисте ещё суровее. Дело в том, что по сложному маршруту поднимаются обычно в связке. А если кто-нибудь зависает так, что его невозможно вытащить, будто бы обрубается конец верёвки, чтобы спасти остальных. Выбравшись, они отправляются на поиски товарища, но находят, как правило, лишь тело. Фанский вариант легенды таков:
На пик Чёрный, что неподалёку от альплагеря «Искандеркуль», поднималась по от-весной стене связка, нижний зацепился так, что поднять его было невозможно и…
Когда группа спустилась вниз, найти не удалось даже тела. По легенде он выжил, одичал, как водится, и бродил в зарослях возле пика с одной только мыслью о мести. На вершину можно подняться с разных сторон. Подъём по пологому склону легче, но и категория, необходимая для получения разряда, ниже. А если подниматься по отвесной стене да ещё с отрицательным наклоном, да с ледником, тогда это высшая категория. Для неё даже ночевать на стене иногда приходится в гамаке, который держится на вбитых в стену крючьях. А наш герой, завидев приближающуюся к пику группу, быстренько поднимался по пологому склону и, дождавшись, когда закинут последний крюк, вставал во весь рост и кричал: «Не вы ли те, что бросили меня? Тогда держитесь!» И обрубал верёвку, сопровождая диким хохотом летящую вниз группу. Возможно, легенда родилась после того, как на пике Чёрный необъяснимым образом погибло несколько групп альпинистов.
     И надо же такому случиться, что рядом находился ещё и пик Надежда. А я в ту пору была Надежда Чёрная и мысль пообщаться с тёзками не давала мне покоя. На Надежду мне удалось только полюбоваться: уж больно далеко сияла она в окружении вершин с дивными названиями: Змея, Гратулета, Замок…А вот пик Чёрный был досягаем, с пологой, конечно, стороны. Как-то случилась у нас днёвка неподалёку от того места, и я решилась. Долго я пыхтела по склону и наверху плюхнулась отдыхать.
Вдруг перед самым моим носом просвистела верёвка. Обвилась вокруг крепкого камня, и вскоре показался первый восходитель. Ситуация обязывает. Я встала и пролепетала: «Не вы ли те, что бросили меня?»
Парень рассмеялся, выбрался наверх… «Привет, трансвестит! Неужто от страха бабой стал? Тот, вроде, мужик был. А ты… – да как завопил «высоцким» голосом –Альпинистка моя, скалолазка моя, до чего ж ты нежная да ласковая!» Я признаться заволновалась даже, уж не один ли он, но тут показался следующий, потом ещё. Когда поднялись все, мы посмеялись, Попели, полюбовались Надеждой и другими такими отсюда близкими и от этого ещё более прекрасными вершинами и пошли вниз. На прощание руководитель сказал мне: «Благодари бога, что на меня нарвалась. Могло быть по-другому».


Стимулированная посадка.
                                                              Леса предшествовали человеку –
                                                              Пустыни воцарялись вслед за ним.
                                                               Мелели реки век от века.
                                                                Луга и рощи превращались в дым.
                                                                Земля, отравленная кислотой,
                                                                 Такие же родит продукты
                                                                 И поражают красотой
                                                                 Не богом созданные фрукты.
                                                                 Но, возвращаясь на орбиту,
                                                                 Рванётся из-под ног Земля
                                                                 Лишь те, кто ей не наносил обиды,
                                                                 Умчатся вместе с ней, молясь,
                                                                О тех, кто грабил Землю-мать,
                                                                Чтоб всех богаче в мире стать.
        Прекрасна Земля во всех ипостасях: и в ладонях сеятеля, и в бескрайних лугах, и в лесном одеянии, и в сверкающей короне снежных вершин.
Людям кажется, что красота эта вечна, они «не могут ждать милостей от природы» и хотят взять их сами, грубо нарушая её законы. Проезжая по Карачаево-Черкесии, я любовалась горами, густо покрытыми лесом. Среди них гора Лысая, с помощью людей облысевшая. А на глинистом её склоне белёными камнями выложены слова: «Леса предшествовали человеку – пустыни следовали за ним». А чуть подальше – мост через реку, во всю длину которого торжествующе сияла надпись: «Течёт вода Кубань-реки куда велят большевики». И уже в Теберде – домик Марата Хатукаева с чёрной стеклянной крышей, который он не только отапливал солнечной энергией, но и запасал её в специальных аккумуляторах на целый год. Позже я узнала, что открытием его воспользовались лишь властьпредержащие, найдя повод запретить его для общего пользования, иначе кому же они будут продавать нефть и газ.
     Вернувшись в родные Фанские горы, я в который раз уже обрадовалась тому, как далеки они от нужд цивилизации. Все мы были влюблены в наши Фаны, все, как мог-ли, заботились о сохранности их лесов и озёр. Это и санитарный маршрут в конце се-зона, чтобы привести всё в первозданный вид, или восстановить мосты, снесённые стихией, или высадить саженцы арчи, вырубленной на топливо. «Она же триста лет растёт,» – смеялись местные жители. Так пусть и через триста лет радует людей веч-нозелёной кроной, причудливостью стволов, неповторимым целебным запахом. Я видела, как в горных кишлаках после рождения сына находят поблизости подходящую площадку, и обсаживают её двумя рядами пирамидальных тополей. Когда сын женится, из одного ряда построят ему дом, а второй будет защищать от снега и ветра.
      Однажды мне выпала честь провожать по горным садам одного биолога, соиска-теля по теме «Дикорастущие плодовые как средство выживания человека в условиях термоядерной войны.» По его подсчётам, полученным в ходе работы над диссертацией, радиоактивная пыль не должна подняться выше 3000 метров. Я с гордостью провела его по местам произрастания грецкого ореха и фисташки, алычи и кизила, груши и яблони, жимолости и вишни, дикого винограда и шиповника, барбариса и облепихи. А у него были свои условия: Не брать с собой продуктов. Не разжигать огня. Любовь не удовольствия ради, а потомства для (иными словами, мне предоставлялась возможность стать в перспективе праматерью человечества, которое выживет на Земле после ядерной войны). Благодарственная молитва Богу за щедрость его. И…поедание плодов особым способом: не выплевывая семечки, а если возможно и косточки с тем, чтобы по мере необходимости вырыть на опустевшем месте ямку, оправиться и заботливо закопать свою «стимулированную посадку». Я хохотала до слёз, извинялась, что не могу проглотить грецкий орех, но мне показывали медвежьи кучи, полные косточек малины и облепихи, предлагали вспомнить, как ведут себя собачки и кошечки в подобной ситуации, и я начинала понимать, что , видимо, так задумано творцом.
    Каждой новой своей группе я под дружный хохот рассказывала про «стимулированную посадку», уверяя, что именно поэтому так богаты дикорастущими плодовыми наши горы. И всегда находились добросовестные исполнители. Сейчас Фанские горы труднодоступны из-за развала Союза, а хотелось бы пройтись по тем склонам – полюбоваться плодами трудов наших.
Общение с природой всем приятно,
Но вот в горах оно – стократно:
Сверкают вечные снега.
Цветут альпийские луга,
Бушуют реки и шумят лавины.
Под рюкзаком потеют спины.
Пройдёшь поляны из тюльпанов.
Потом чабрец, адонис, крокус…
Чем выше – тем пьянее воздух.
А наверху, у самой кромки снега
Невзрачный эдельвейс так остро пахнет небом.
О, этот запах перевала!
И чувство счастья небывалого,
И ощущение полёта,
И сверху вид, как с самолёта!



Светлана
Солодовникова 2012
Русский English
Сайт работает
на diafan.CMS